Ещё недавно регулирование искусственного интеллекта строилось преимущественно на добровольных этических принципах и рекомендациях. Международные организации, правительства и технологические компании принимали декларации о «ответственном ИИ», однако эти документы не создавали юридических обязательств и практически не предусматривали механизмов контроля.
Ситуация изменилась с появлением Рамочной конвенции Совета Европы об искусственном интеллекте, правах человека, демократии и верховенстве права (CETS № 225). Это первый международный договор, который рассматривает искусственный интеллект не только как технологию, но и как объект правового регулирования.
Главное изменение заключается в том, что вопросы использования ИИ были переведены из сферы рекомендаций в сферу международных обязательств. Государства, присоединяющиеся к конвенции, должны не просто поддерживать принципы ответственного использования технологий, а создавать национальные правовые механизмы для их реализации.
После принятия конвенции в международном праве фактически появились новые стандарты защиты человека при взаимодействии с искусственным интеллектом.
Во-первых, закрепляется право человека знать, что решение, затрагивающее его права и интересы, принималось с использованием алгоритмов.
Во-вторых, государства должны обеспечить возможность оспаривания таких решений и создать процедуры судебной или административной защиты.
В-третьих, вводится принцип прозрачности и подотчётности ИИ-систем. Искусственный интеллект больше не рассматривается как «чёрный ящик», решения которого невозможно проверить.
Кроме того, особая защита предусматривается для детей и людей с инвалидностью, а государственные органы обязаны заранее оценивать возможное воздействие новых ИИ-систем на права человека и демократические институты.
Изменился и сам подход к государственному управлению технологиями. Конвенция допускает введение ограничений или полного запрета отдельных видов применения искусственного интеллекта, если они создают угрозу правам человека, верховенству права или демократии.
Вместе с тем документ не решает всех существующих проблем.
Его действие в первую очередь ориентировано на публичный сектор и частные организации, действующие по поручению государства. Регулирование деятельности полностью частных технологических компаний во многом остаётся вопросом национального законодательства.
Открытым остаётся и вопрос международного контроля. Эффективность будущего механизма мониторинга будет зависеть от того, насколько государства окажутся готовы выполнять принятые обязательства на практике.
Для Узбекистана этот процесс представляет интерес даже без формального участия в конвенции.
Современный рынок искусственного интеллекта носит глобальный характер. Такие продукты, как ChatGPT, Google Gemini и Microsoft Copilot, разрабатываются в странах, которые участвуют в формировании новых международных правил. По мере развития регулирования эти стандарты могут постепенно становиться частью мировой технологической практики.
Кроме того, документ открыт для присоединения любым государством. На фоне цифровизации экономики и обсуждения национального регулирования искусственного интеллекта вопрос адаптации к международным стандартам может стать одним из направлений дальнейшего развития законодательства Узбекистана.
Главное последствие появления конвенции состоит в том, что международное право впервые официально признало: искусственный интеллект не находится вне правового поля. Технологические решения, способные влиять на судьбы людей, должны быть прозрачными, подконтрольными и подлежать юридической ответственности.
Для обычных пользователей это означает появление реальных, а не декларативных гарантий при столкновении с алгоритмическими решениями — будь то отказ в кредите, подозрительная блокировка аккаунта или автоматическая оценка при приеме на работу. Человек получает право узнать, что решение принял алгоритм, и обжаловать его, а не просто получить формальный ответ службы поддержки. На практике это означает больше прозрачности в том, как работают сервисы вроде чат-ботов, рекомендательных систем и автоматизированных проверок, и появление реальных инстанций, куда можно обратиться, если алгоритм ошибся или нарушил права человека.
Ситуация изменилась с появлением Рамочной конвенции Совета Европы об искусственном интеллекте, правах человека, демократии и верховенстве права (CETS № 225). Это первый международный договор, который рассматривает искусственный интеллект не только как технологию, но и как объект правового регулирования.
Главное изменение заключается в том, что вопросы использования ИИ были переведены из сферы рекомендаций в сферу международных обязательств. Государства, присоединяющиеся к конвенции, должны не просто поддерживать принципы ответственного использования технологий, а создавать национальные правовые механизмы для их реализации.
После принятия конвенции в международном праве фактически появились новые стандарты защиты человека при взаимодействии с искусственным интеллектом.
Во-первых, закрепляется право человека знать, что решение, затрагивающее его права и интересы, принималось с использованием алгоритмов.
Во-вторых, государства должны обеспечить возможность оспаривания таких решений и создать процедуры судебной или административной защиты.
В-третьих, вводится принцип прозрачности и подотчётности ИИ-систем. Искусственный интеллект больше не рассматривается как «чёрный ящик», решения которого невозможно проверить.
Кроме того, особая защита предусматривается для детей и людей с инвалидностью, а государственные органы обязаны заранее оценивать возможное воздействие новых ИИ-систем на права человека и демократические институты.
Изменился и сам подход к государственному управлению технологиями. Конвенция допускает введение ограничений или полного запрета отдельных видов применения искусственного интеллекта, если они создают угрозу правам человека, верховенству права или демократии.
Вместе с тем документ не решает всех существующих проблем.
Его действие в первую очередь ориентировано на публичный сектор и частные организации, действующие по поручению государства. Регулирование деятельности полностью частных технологических компаний во многом остаётся вопросом национального законодательства.
Открытым остаётся и вопрос международного контроля. Эффективность будущего механизма мониторинга будет зависеть от того, насколько государства окажутся готовы выполнять принятые обязательства на практике.
Для Узбекистана этот процесс представляет интерес даже без формального участия в конвенции.
Современный рынок искусственного интеллекта носит глобальный характер. Такие продукты, как ChatGPT, Google Gemini и Microsoft Copilot, разрабатываются в странах, которые участвуют в формировании новых международных правил. По мере развития регулирования эти стандарты могут постепенно становиться частью мировой технологической практики.
Кроме того, документ открыт для присоединения любым государством. На фоне цифровизации экономики и обсуждения национального регулирования искусственного интеллекта вопрос адаптации к международным стандартам может стать одним из направлений дальнейшего развития законодательства Узбекистана.
Главное последствие появления конвенции состоит в том, что международное право впервые официально признало: искусственный интеллект не находится вне правового поля. Технологические решения, способные влиять на судьбы людей, должны быть прозрачными, подконтрольными и подлежать юридической ответственности.
Для обычных пользователей это означает появление реальных, а не декларативных гарантий при столкновении с алгоритмическими решениями — будь то отказ в кредите, подозрительная блокировка аккаунта или автоматическая оценка при приеме на работу. Человек получает право узнать, что решение принял алгоритм, и обжаловать его, а не просто получить формальный ответ службы поддержки. На практике это означает больше прозрачности в том, как работают сервисы вроде чат-ботов, рекомендательных систем и автоматизированных проверок, и появление реальных инстанций, куда можно обратиться, если алгоритм ошибся или нарушил права человека.
Проект Uzbekistan Digital Rights Media Initiative (UDRMI) реализуется Центром развития современной журналистики (MJDC) в партнёрстве с Legal Policy Research Centre (LPRC) при финансовой поддержке Европейского союза (EС).